так красиво говоришь. если бы можно было любить словами, ты был бы лучшим мужиком.

Она очень долго училась танцевать с жизнью танго,
отрабатывая в пустых залах изящную отточенность красивых движений.
А потом выяснилось, что жизнь предпочитает трип-хоп,
давно сидит на кокаине и вообще не танцует.


(с)

дельфин

--

Я могу стать всем, если только захочу,
Я могу сорваться вниз, если я уже лечу,
И, капая вверх, могу рассыпаться дождем,
Иль осеннего солнца быть последним лучом.
Я могу быть белым небом с пустотою синих дыр,
Могу быть радиопомехой засорившей эфир,
Могу быть розовой тенью цвета серых тонов,
Или шорохом куда-то уходящих шагов.
Я могу удивляться, и могу удивлять,
Я могу убиваться, и могу убивать,
Я могу делать вид, или видимым дело,
Могу стать определенной, или просто пределом.
Я могу быть свободой, продающей решетки,
Я могу быть дырой, своей собственной лодки,
Я могу разбежаться, оставаясь на месте,
Я могу быть одна, хотя, кажется вместе.
Я могу быть обидой, я могу быть и болью,
Я могу быть и ненавистью, или любовью,
Я могу растекаться улыбкой по лицам,
Я могу, если надо, кому-то присниться.
Я могу быть другой, я могу быть не той,
Я могу стать не очень, или даже совсем,
Я могу быть, наверно, может быть навсегда,
Я могу быть нет, и я могу быть да.
Я могу быть шепотом, или дыханьем,
Я могу стать встречей, если была расставаньем,
Я могу быть водой, прятать мутное дно,
Я могу быть как раз той самой кто.

В то время из Москвы в Одессу прикатил поруганный в столице кинорежиссер товарищ Крайних Взглядов, великий борец за идею кино факта. Местная киноорганизация, подавленная полным провалом своих исторических фильмов из древнеримской жизни, пригласила товарища Крайних Взглядова под свою стеклянную сень. — Долой павильоны! — сказал Крайних Взглядов, входя на фабрику. — Долой актеров, этих апологетов мещанства! Долой бутафорию! Долой декорации! Долой надуманную жизнь, гниющую под светом юпитеров! Я буду обыгрывать вещи! Мне нужна жизнь, как она есть! К работе порывистый Крайних Взглядов приступил на другой же день. Розовым утром, когда человечество еще спало, новый режиссер выехал на Соборную площадь, вылез из автомобиля, лег животом на мостовую и с аппаратом в руках осторожно, словно боясь спугнуть птицу, стал подползать к урне из окурков. Он установил аппарат у подножия урны и снял ее с таким расчетом, чтобы на экране она как можно больше походила на гигантскую сторожевую башню. После этого Крайних Взглядов постучался в частную квартиру и, разбудив насмерть перепуганных жильцов, проник на балкон второго этажа. Отсюда он снова снимал ту же самую урну, правильно рассчитывая, что на пленке она приобретет вид жерла сорокадвухсантиметрового орудия. Засим, немного отдохнув, Крайних Взглядов сел в машину и принялся снимать урну сходу. Он стремительно наезжал на нее, застигал ее врасплох и крутил ручку аппарата, наклоненного под углом в сорок пять градусов. Борис Древлянин, которого прикомандировали к новому режиссеру, с восхищением следил за обработкой урны. Ему и самому тоже удалось принять участие в съемке. Засняв тлеющий окурок папиросы в упор, отчего она приняла вид пароходной трубы, извергающей дым и пламя, Крайних Взглядов обратился к живой натуре. Он снова лег на тротуар, на этот раз на спину, и велел Древлянину шагать через него взад и вперед. В таком положении ему удалось прекрасно заснять подошвы башмаков Древлянина. При этом он достиг того, что каждый гвоздик подошвы походил на донышко бутылки. Впоследствии этот кадр, вошедший в картину «Беспристрастный объектив», назывался «Поступь миллионов». Однако все это было мелко по сравнению с кинематографическими эксцессами, которые Крайних Взглядов учинил на железной дороге. Он считал своей специальностью съемки под колесами поезда. Этим он на несколько часов расстроил работу железнодорожного узла. Завидев тощую фигуру режиссера, лежащего между рельсами в излюбленной позе — на спине, машинисты бледнели от страха и судорожно хватались за тормозные рычаги. Но Крайних Взглядов подбодрял их криками, приглашая прокатиться над ним. Сам же он медленно вертел ручку аппарата, снимая высокие колеса, проносящиеся по обе стороны его тела. Товарищ Крайних Взглядов странно понимал свое назначение на земле. Жизнь, как она есть, представлялась ему в виде падающих зданий, накренившихся на бок трамвайных вагонов, приплюснутых или растянутых объективом предметов обихода и совершенно перекореженных на экране людей. Жизнь, которую он так жадно стремился запечатлеть, выходила из его рук настолько помятой, что отказывалась узнаваться в крайне взглядовском экране. Тем не менее у странного режиссера были поклонники, и он очень этим гордился, забывая, что нет на земле человека, у которого не было поклонников.